Выбранное из опубликованного

Михаил Жванецкий


Я, конечно, пишу странно. Я слышу себя, когда пишу. Лучше всего, если бы я все это прочел вам вслух.

Я не пишу рассказы, я описываю время и обстановку.

Нет, это не будет об Одессе, это будет рассказ о том месте, где пригоревшая пыльная степь сходится со свежим синим морем, рождая на стыке что-то особенное: то ли запах, то ли цвет, то ли смех, то ли музыку, то ли походку, то ли соленую рыбку, то ли сладкую ягодку, а может загорелых мужчин и женщин в коротких белых одеждах.

Худею я. Постоянно. Пока кто-то не продаст ставриды копченой, или камбалы жареной, или вина “Лидия”, которым должен пахнуть настоящий мужчина.

— Миша, уже есть шесть часов?
— Нет, а что?
— Ничего, мне нужно семь.

Что вы воруете с убытков — воруйте с прибылей.

Мы не должны забывать, что мы собрались в этой стране не по своей воле. По своей воле мы бы, может быть, собрались в другом месте.

— Скажите, в честь чего сегодня помидоры не рубль, а полтора? В честь чего?
— В честь нашей встречи, мадам.

— Остановись, Леня! Что делает эта бабка?
— Она думает, что она перебегает дорогу. Я не буду тормозить.

— У вас есть разбавитель?
— Нету.
— В бутылках.
— Нету.
— В плоских бутылках…
— Нету!
— У вас же был всегда!
— Нету, я сказала!
— Не надо кричать. Вы могли отделаться улыбкой.

— Что ты знаешь! У него печень, почки, селезенка… Весь этот ливер он лечит уже шестой год.

Она не сдержала себя, открыла прелестный ротик и испортила прекрасную фигурку и дорогой купальник.

— Поздравь меня. Я уже мама. Теперь ты мне сможешь позвонить.

По утрам я бегу, чтоб сохранить жизнь и доставить всем удовольствие. Мой бег не приводит к преодолению расстояния, ни к чему, кроме размышлений. Двадцать-двадцать пять минут по самым мерзким часам. Любая собака останавливается, чтоб отметить бегущего. Ни догнать, ни убежать. Проклиная своих и чужих, тех, кто открыл, что очередное издевательство над организмом приносит ему пользу.

Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве.

— Почем слива сегодня?
— Уже два.
— Она ж была рубль?
— Я и говорю: уже два.

Я счастлив, что я снова в Одессе, хотя я жизнью обязан Ленинграду, Москве, где я честный член “одеколона” — то есть Одесской колонии в Москве. Я жил Одессой, кормился ею, писал для нее, и жаль, что полностью понять меня могли только здесь, где меня не было. И когда я летом хожу мимо одесских дач и из-за забора слышу свой голос, — что может быть выше этой чести быть понятым еще при жизни.

Кажется, мы победили. Я еще не понял, кто. Я еще не понял, кого. Но мы победили. Я еще не понял, победили ли мы, но они проиграли. Я еще не понял, проиграли ли они вообще, но в этот раз они проиграли.

Это же вечная наша боль: пьем и едим одновременно. Уходит втрое больше и выпивки, и закуски.

Comments are closed.