| Не хвастаясь, могу сказать, что, когда Володя ударил меня по
уху и плюнул мне в лоб, я так его схватил, что он этого не забудет. Уже потом я
бил его примусом, а утюгом я бил его вечером. Так что умер он совсем не сразу.
Это не доказательство, что ногу я оторвал ему еще днем. Тогда он был еще жив. А
Андрюшу я убил просто по инерции, и в этом я себя не могу обвинить. Зачем
Андрюша с Елизаветой Антоновной попались мне под руку? Им было ни к чему
выскакивать из-за двери. Меня обвиняют в кровожадности, говорят, что я пил
кровь, но это неверно: я подлизывал кровяные лужи и пятна - это естественная
потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и пустяшного,
преступления. А также я не насиловал Елизавету Антоновну. Во-первых, она уже не
была девушкой, а во-вторых, я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится.
Что из того, что она вот-вот должна была родить? Я и вытащил ребенка. А то, что
он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж не моя вина. Не я оторвал ему
голову, причиной тому была его тонкая шея. Он был создан не для жизни сей. Это
верно, что я сапогом размазал по полу их собачку. Но это уж цинизм - обвинять
меня в убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать, уничтожены три
человеческие жизни. Ребенка я не считаю. Ну хорошо: во всем этом (я могу
согласиться) можно усмотреть некоторую жестокость с моей стороны. Но считать
преступлением то, что я сел и испражнился на свои жертвы, - это уже, извините,
абсурд. Испражняться - потребность естественная, а, следовательно, и отнюдь не
преступная. Таким образом, я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь
на полное оправдание.
1940 год.
|
